6703fa25

Казакевич Эммануил - Весна На Одере



Эммануил Генрихович КАЗАКЕВИЧ
ВЕСНА НА ОДЕРЕ
Ч а с т ь  п е р в а я
ГВАРДИИ МАЙОР
I
В одно туманное зимнее утро, оглашаемое карканьем ворон, таких же
хриплых и неугомонных, как и их подмосковные сородичи, за поворотом дороги
возник чистенький сосновый лесок, такой же точно, как и только что
пройденный солдатами. А это была Германия.
Впрочем, об этом пока что знали только штабы. Солдаты, простые люди
без карт, пропустили великий миг и узнали о том, где они находятся, только
вечером.
И тогда они посмотрели на землю Германии, на эту обжитую землю,
издревле защищенную славянскими посадами и русскими мечами от варварских
нашествий с востока. Они увидели причесанные рощи и приглаженные равнины,
утыканные домиками и амбарчиками, обсаженные цветничками и палисадниками.
Трудно было даже поверить, что с этой, на вид такой обыкновенной земли
поднялось на весь мир моровое поветрие.
— Так вот ты какая!.. — задумчиво произнес какой-то коренастый
русский солдат, впервые назвав Германию в упор на «ты» вместо отвлеченного
и враждебного «она», как он называл ее в течение четырех последних лет. И
все подумали о великом Сталине, который вел и привел их сюда. И, подумав о
нем, солдаты посмотрели друг на друга, и их зрачки расширились от
горделивого сознания собственной непобедимой силы:
— Так вот мы какие!
По дороге шли непрерывным потоком войска. Пехота, грузовики,
длинноствольные пушки и тупоносые гаубицы двигались на запад. Временами
лавина останавливалась по вине какого-нибудь нерасторопного шофера, и
раздавались негодующие крики. Правда, в этих столь обычных криках на
забитой фронтовой дороге не чувствовалось озлобления и надрыва, какие были
им свойственны раньше: все стали добрее друг к другу. Не озлобление, а
лихорадочное нетерпение подгоняло людей отныне.
Колонны снова трогались, опять раздавались возгласы пехоты: «Принять
вправо», регулировщики взмахивали флажками, — и всё оставалось бы очень
привычным и изрядно надоевшим, если бы не эти слова, которые хмелем шумели
во всех головах и светом светились во всех глазах, — слова: «м ы  в
Г е р м а н и и».
Будь среди этой массы людей поэт, у него глаза разбежались бы от
великого множества впечатлений.
Поистине каждый человек, двигавшийся по дороге, мог бы стать героем
поэмы или повести. Почему бы не описать эту живописную группу солдат,
среди которых выделяется огромный старшина то ли с таким загорелым лицом,
что его волосы кажутся белыми, то ли с такими русыми волосами, что его
лицо кажется смуглым?
Или этих веселых артиллеристов, повисших, как птицы на дереве, на
своей огромной пушке?
Или этого худощавого молодого связиста, тянущего свою катушку чуть ли
не от подмосковных деревень и дотянувшего ее до германской земли?
Или этих милых, ясноглазых медсестер, которые так важно восседают на
грузовике, груженном палатками и медикаментами? При виде их солдатские
плечи как-то сами собой расправляются, грудь выпячивается, а глаза
светлеют...
А там на дороге появилась машина с прославленным генералом. За ней
следует бронетранспортер с грозно подъятым ввысь крупнокалиберным
пулеметом. Почему бы не написать об этом генерале, о его бессонных ночах и
знаменитых сражениях?
Каждый из этих людей имеет за собой две тысячи таких километров, о
которых только в сказке сказать да пером описать.
Но вот внимание солдат привлекло необычайное зрелище, развеселившее
всех.
По мокрой от тающего снега дороге неслась карета. Да, это была
настоящая, крытая пурпурным лаком к



Назад